купить сигареты чапман тверь

электронная сигарета одноразовая

Уважаемые клиенты и гости сайта smokepack. В связи с этим магазин smokepack. Ориентировочный срок до Дополнительно мы оповестим всех своих клиентов по email или же. Если вы находитесь на сайте впервые, мы так же дополнительно разместим информацию на сайте. Готовые комплекты с большим количеством пара:.

Купить сигареты чапман тверь сигареты мелкий опт от производителя

Купить сигареты чапман тверь

Добавить организацию Вход. Вы можете искать по названию организации, услуге, метро, району и другим ключевым словам…. Табачные магазины в Твери. Электронные сигареты Элементы питания. Табачные магазины в Твери 76 мест табачные магазины — мы нашли для вас 76 магазинов в городе Тверь; актуальная информация об услугах в Твери, удобный поиск; табачные магазины — адреса на карте, отзывы с рейтингом и фотографиями.

Табачные магазины. Рейтинг С 3d туром. Рейтинг 4. Недавно открылись. Акции Любые акции. День рождения. Счастливые часы. Другие акции. Скидка студентам. Промокод для клиентов Zoon. Магазины , Табачные изделия и товары для курения.

Продам египетский кальян в отличком состоянии, полный комплект все вопросыв личку. Hookah Market. Табачная лавка на улице Благоева. Друг Дыма. Камуфляж НАТО. Магазины , Магазины табака. Электронные сигареты. Магазины , Магазины сигарет. Магазины , Табачная продукция. Зажигалки Lotus. Зажигалки Zenga Z. Зажигалки Im Corona. Зажигалки Xintai. Зажигалки Mastro De Paja. Зажигалки Tiger. Зажигалки Givenchy.

Зажигалки Faro. Зажигалки UDN. Зажигалки IMCO. Зажигалки Clipper. Зажигалки Peterson. Зажигалки Luxlite. Зажигалки Cricket. Зажигалки Firebird. Зажигалки Ognivo. Зажигалки трубочные Китай. Зажигалки Pride. Зажигалки Tonino Lamborghini. Зажигалки Китай в ассортименте.

Зажигалки Viper. Зажигалки Tycoon. Зажигалки Prometeheus. Зажигалки Angel. Зажигалки Marconi. Зажигалки Windmill. Зажигалки Casa Del Grande. Курительные трубки. Altinay Meerschaum. Golden Gate. Mario Pascucci. Подарочные наборы. Sir del Nobile. Big Ben. Butz Choquin. Ser Jacopo. Missouri Meerschaum. Il Ceppo. Volkan Pipe by Alberto Paronelli. Трубки мастеров. Mastro de Paja. Maestro Pipes. Anton Art Pipe.

Design Berlin. Alex L. Nielsen Erik. Gabriele Dal Fiume. Jeppesen Peder.

ЧАПМАН СИГАРЕТЫ ВАНИЛЬ КУПИТЬ

Производители пробовали упаковывать сигары в ящики из разных пород От грамотного поджигания зависит, откроет сигара свой Длительность хранения сигар во многом зависит от Банты пользовались невероятной популярностью. Ими оклеивали Продолжение Опытные афисионадо считают, что витола и алкоголь должны «дружить», а не Мы работаем для Вас с года. Интернет салон:. Вход для клиентов Регистрация. Запомнить меня Войти ». Чего изволите? Подарочные Сертификаты. Табачные новости Полезные статьи Известные курильщики.

Табачный клуб. Партнерская программа. Табачный магазин «Мир Табака». Курительные трубки. Посмотреть все. Как выбрать сигару: советы начинающему курильщику. Комментарии 0. Прочитано Как упаковываются сигары. Зажигалки для сигар — что это и зачем нужны.

Сколько хранится сигара. Сигарные банты — история возникновения. Напитки для сигары — как подобрать достойного партнера для «Habanos». В корзине 0 товаров. Новые товары месяца. Сигариллы Candlelight Mini Cigars Vanilla - 10 шт руб. Сигары Camacho Liberty руб. Спиртные напитки Абсент. Бренди де Херес. Дистилляты фруктовые и злаковые. Игристое вино. Коктейли на основе спиртных напитков. Мадейра вино. Пино де Шарант. Поммо де Норманди. Тутовка тутовая водка.

Флок де Гасконь. You are here Главная. Показаны 1 - 10 из Сигареты Chapman King Size Blue. Страна производства Германия. Количество в пачке 20 шт. Количество в упаковке 10пачек. Цена руб. Сигареты Chapman Super Slim Blue. Сигареты Chapman King Size Brown. Ароматизация: Шоколад. Сигареты Chapman Super Slim Gold.

Ароматизация: Ваниль. Сигареты Chapman King Size Red. Ароматизация: Вишня. Сигареты Chapman King Size Gold. Сигареты Chapman Super Slim Classic. Сигареты Chapman King Size Classic.

Этом что-то сигареты лм купить спб пишите, успехов

Конечно, почти сразу нашлись желающие связать смерть Неделина с провалом старта пилотируемого корабля: маршал то ли покончил жизнь самоубийством, не выдержав груза ответственности, то ли погиб при самом запуске. Позднее даже называлось имя пилота, который должен был отправиться на орбиту в сентябре-октябре года, — Пётр Долгов.

Такой человек существовал в действительности, но в отряд космонавтов не входил, а занимался испытанием скафандров и в году был ещё в строю. Ракета-носитель «Молния» вывела его на орбиту, но из-за сбоя в четвёртой ступени разгонном блоке «Л» аппарат не смог уйти на отлётную траекторию.

В небе появился самый тяжёлый на тот момент спутник кг , поэтому нельзя было промолчать о его старте, как делали в тех случаях, когда груз не добирался до орбиты: на следующий день в советских газетах появилось короткое сообщение ТАСС о нём, хотя и без привычных подробностей. В то же самое время профессор Джон Шарп, радиолюбитель из Эль-Пасо штат Техас , заявил, что сумел принять трансляцию со спутника, и она больше всего напоминала «человеческое дыхание».

Вскоре к нему присоединился западногерманский астроном Хайнц Камински, сообщивший, будто бы на частоте 19, мегагерц можно услышать слова и фразы на русском языке — очевидно, советский пилот пытается рассказать о ходе полёта.

Сенсацию дополнили два брата-радиолюбителя Ахилл и Джованни Джудика-Кордилья, построившие под Турином частную станцию. Они утверждали, что им удалось перехватить телеметрию биения человеческого сердца и прерывистое дыхание умирающего космонавта.

Итальянские братья-радиолюбители Ахилл и Джованни Джудика-Кордилья слушают эфир; год. Овертон Брукс, демократ от штата Луизиана и председатель комитета, сказал, что ракеты, запущенные советскими специалистами в первой половине февраля, представляют собой пилотируемые системы, поэтому нельзя исключать вероятность, что на спутнике находится лётчик. Джеймс Фултон, республиканец от штата Пенсильвания, поддержал его, заявив, что верит: 4 февраля на орбиту отправился корабль с двумя испытателями, которые погибли при возвращении на Землю.

Советским властям пришлось выступить с опровержением через академика Леонида Ивановича Седова, который считался «главным по космосу» на Западе. Тот в интервью газете «Правда» сообщил, что на борту спутника нет ни подопытных животных, ни человека, а его целевой задачей было изучение возможности выведения с высокой точностью тяжёлых аппаратов на орбиту. Однако западная пресса никак не могла угомониться.

Со временем в статьях замелькали и фамилии мифических жертв космонавтики: Белоконев, Грачёв, Качур, Михайлов. Откуда же они взялись? Секрет раскрывается просто: из советских публикаций. В октябре года журнал «Огонёк» опубликовал очерк «На пороге больших высот», посвящённый испытателям авиационной техники; в нём упоминались Алексей Белоконев, Алексей Грачёв и Иван Качур.

Несколько позже газета «Вечерняя Москва» в заметке на аналогичную тему рассказала о Геннадии Михайлове и Геннадии Заводовском. Редактор «Associated Press», использовавший эти материалы, почему-то сделал вывод, что в них говорится о будущих советских космонавтах.

Поскольку впоследствии названные фамилии так и не появились в сообщениях ТАСС, то был сделан «логичный» вывод о гибели всех пятерых в результате ракетных запусков, кончившихся катастрофами. Известный журналист Ярослав Кириллович Голованов, занимавшийся расследованием истории мифических космонавтов, взял интервью у самого Алексея Белоконова а вовсе не Белоконева, как написал предшественник.

Вот что рассказал испытатель, которого давным-давно «похоронили» западные средства массовой информации:. Кстати, тогда же были созданы и в соседней лаборатории испытывались скафандры для собачек, которые летали на высотных ракетах. Работа была трудная, но очень интересная. Главным героем этого репортажа был Лёша Грачёв, но обо мне тоже рассказывалось, как я испытывал действие взрывной декомпрессии.

Упоминался и Иван Качур. Говорилось и о высотном рекорде Владимира Ильюшина, поднявшегося тогда на 28 метра. Журналист немного исказил мою фамилию, назвал меня не Белоконовым, а Белоконевым. Ну, вот с этого всё и началось. Журнал «Нью-Йорк джорнэл Америкэн» напечатал фальшивку, что я и мои товарищи летали до Гагарина в космос и погибли. Мы приехали, беседовали с журналистами, нас фотографировали. Этот снимок был опубликован в «Известиях» 27 мая г. Мы и сами опубликовали ответ американцам на их статью в газете «Красная звезда» 29 мая г.

Мы занимаемся испытанием различной аппаратуры для высотных полётов». Во время этих испытаний никто не погиб. Геннадий Заводовский жил в Москве, работал шофером, в «Известия» тогда не попал — был в рейсе, Лёша Грачёв работал в Рязани на заводе счётно-аналитических машин, Иван Качур жил в городке Печенежин в Ивано-Франковской области, работал воспитателем в детском доме.

Позднее я участвовал в испытаниях, связанных с системами жизнеобеспечения космонавтов». Получается, что в списке мифических космонавтов всё-таки попадались люди, работавшие на космическую программу, однако их подлинная жизнь заметно отличалась от журналистских фантазий. Хотя подготовка первого пилотируемого полёта шла в режиме повышенной секретности, утечки информации случались, и в начале апреля мир накрыла очередная волна слухов о том, что Советский Союз вот-вот отправит космонавта на орбиту.

На следующий день его даже назвали: сначала в статьях фигурировал знакомый нам Геннадий Михайлов, а затем на первые полосы вдруг вырвался лётчик-испытатель Владимир Сергеевич Ильюшин, о котором, кстати, тоже писал корреспондент «Огонька» в очерке, породившем целый сонм мифических космонавтов.

Британская газета коммунистической направленности «Daily Worker» сообщала, что ещё 7 апреля Ильюшин совершил три витка вокруг Земли, и вскоре ожидается представление его публике. Новость разлетелась по миру мгновенно, а «достоверность» ей придавало то, что о свершившемся полёте рассказывал Деннис Огден, московский корреспондент этой газеты, а он, как полагали, имеет доступ к советским правительственным чиновникам высокого ранга.

Однако 12 апреля миру был представлен совсем другой молодой космонавт. Куда же делся Ильюшин? Почти сразу возникла версия, что его нельзя показывать публике. К примеру, газета «The Leader-Post», ссылаясь на агентство «Reuters», сообщала 21 апреля:. Эдуард Бобровски сказал в передаче, что человеком, первым запущенным в космос, был Сергей Илюшин [почему не Владимир Ильюшин? По словам Бобровски, Илюшин три раза облетел Землю в космической капсуле.

Бобровски сказал, что не может раскрыть источники своей истории, но они «абсолютно надёжны и честны». Советские учёные отрицали, что какие-либо космические полёты предпринимались до успешного облёта Земли Гагариным». Схематический вид советского пилотируемого корабля в представлении британского художника: A — герметичная кабина; B — покрытое вспененной резиной кресло для облегчения перегрузок при старте; C — парашюты для замедления скорости капсулы при снижении; D — запас воздуха; E — телевизионные камеры, микрофон для передачи на Землю; F — иллюминатор; G — приборная панель.

Иллюстрация из газеты «Daily Worker» от 12 апреля года. Геннадий Михайлов, которого называли первым советским космонавтом. Фото из газеты «The Glasgow Herald» от 11 апреля года. Постепенно сформировалась конспирологическая теория: Ильюшина запустили в начале апреля, но при приземлении спускаемого аппарата его корабля произошёл какой-то технический сбой; испытатель был ранен и не мог предстать перед общественностью, поэтому ему быстро отыскали улыбчивую и фотогеничную замену.

Владимир Ильюшин выступил в конце апреля с опровержением, сообщив, что находится на курорте в Ханчжоу, где проходит реабилитацию после лечения травм, полученных при автомобильной аварии 8 июня года. Лётчик заявил:«Разумеется, не может быть и речи о том, что я с тяжёлым повреждением ноги мог готовиться к космическому полёту. Я знаю, что буржуазная пресса не останавливается перед ложью, когда это ей выгодно, но в этом случае, как мне кажется, побиты все рекорды беспардонного вранья.

Пользуясь случаем, я ещё раз искренне поздравляю Юрия Гагарина с его выдающимся подвигом и, конечно, по-хорошему завидую ему». Мифотворцев опровержение не смутило. Они тут же придумали новую версию: скорее всего, спускаемый аппарат совершил аварийную посадку на территории Китая, поэтому Ильюшин и находится там, ожидая экстрадиции в СССР. В таком случае необходимость его замены становится ещё более обоснованной. Фото из семейного архива Марины Ильюшиной. Теория, приписывающая первенство Ильюшину, жива до сих пор, её можно встретить в различных современных публикациях и даже фильмах.

Однако она легко опровергается архивными документами, в которых детально описаны все этапы подготовки первого орбитального полёта. В качестве примера можно процитировать записку, направленную 30 марта года в Центральный Комитет КПСС от имени лиц, занятых в космической программе:. Для этого подготовлены два корабля-спутника «Восток-3А». Первый корабль находится на полигоне, а второй подготавливается к отправке.

К полёту подготовлены шесть космонавтов. Запуск корабля-спутника с человеком будет произведен на один оборот вокруг Земли с посадкой на территории Советского Союза на линии Ростов — Куйбышев — Пермь. Считаем целесообразным публикацию первого сообщения ТАСС сразу после выхода корабля-спутника на орбиту по следующим соображениям:. Имеется и другой документ на ту же тему.

Одобрить предложение о запуске космического корабля-спутника «Восток-3А» с космонавтом на борту. Одобрить проект сообщения ТАСС о запуске космического корабля с космонавтом на борту спутника Земли и предоставить право Комиссии по запуску, в случае необходимости, вносить уточнения по результатам запуска, а Комиссии Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам опубликовать его».

Как решили, так и сделали. Сообщение ТАСС, посвящённое первому полёту человека в космос, прозвучало ещё до приземления космического корабля. Первый советский лётчик-космонавт приветствует москвичей с трибуны мавзолея; 14 апреля года. М «Победа» и Kaiser-Frazer модельного года — первые в мире массовые легковушки с понтонным кузовом, без выступающих крыльев.

Письмо актеру, сыгравшему советского майора. Daily Herald до года всегда была самой любимой зарубежной газетой Николая Крючкова. Журнал Крокодил был любимым журналом Бриннера. В переводчике он не нуждался! Ни руководство разведуправления, ни сама агент Мэйси не могли даже предполагать, что с ноября года полковник Поляков является двойным агентом.

Дождавшись, когда 9 июня года полковник Д. Вначале «наехали» на Маслова. Жена его знакомого адвоката позвонила Маслову и сказала, что ее муж скоропостижно скончался, но у него кое-что осталось для его русского друга, и просила зайти и забрать это. В доме адвоката Маслова встретили агенты ФБР и начали достаточно грубо вербовать. В ходе разговора ему предъявили фотографию Мэйси.

Маслов ответил, что он не имеет к разведке ни малейшего отношения, что все это — провокация, и, если к нему применят насилие, он выбросится из окна. Тогда агентам придется отвечать за убийство советского дипломата. Агенты, поняв, что перегнули палку, ретировались, а Маслову стало ясно: капитану Марии Добровой грозит провал. Обычно, этот крестик, нанесенный мелом, извещал о начале тайниковой операции. Но в этот день крестик был нарисован краской. Процедура вывода агента была оговорена заранее.

В крайнем случае, можно было представиться и настоящим именем — канадская резидентура была предупреждена. В нью Йорке она сумела провести агентов ФБР. Там надела парик и затерялась в толпе. Села в автобус, отъезжавший в Чикаго. Прибыв туда, разведчица заказала одноместный номер в отеле и зашла поужинать в кафетерий гостиницы. А когда вышла, у неё ёкнуло сердце: недалеко от выхода из гостиницы, усиленно изображая скуку, развалились в креслах два амбала.

Один из них якобы читал газету, другой демонстративно отхлёбывал пиво из железной банки. Тем не менее, Мария не изменила свои планы и вышла на улицу. Делая покупки, она дважды заметила тех самых мужчин из гостиницы. Сомнений не было: за ней слежка. Причем настолько плотная, что оторваться шансов практически нет.

По пути в гостиницу Мария зашла в аптеку, купила лекарства от головной боли, насморка и боли в горле. Вернувшись в гостиницу, известила персонал о своей простуде. В номере агент Мэйси уничтожила опасные документы, избавилась от запасного паспорта.

Сотрудники гостиницы оказывали внимание приболевшей мадам из номера, и были довольны чаевыми. Ужин подали в номер. Никто из посторонних не беспокоил, до вечера 14 мая Имея доступ к личным делам сотрудников, Поляков щедро делился этой информацией с ЦРУ. Был разоблачен и арестован в году предположительно, его сдали советские агенты Олдрич Эймс и Роберт Ханссен.

Вред от деятельности Полякова колоссальный. На его счету выдача ЦРУ 19 разведчиков-нелегалов, информация о иностранцах сотрудничавших с советской разведкой в разных странах, и информация о примерно действующих сотрудников разведслужб СССР.

В сумме — 25 ящиков секретных документов в период с по год. Горбачев согласился и отдал соответствующее распоряжение. Просьба запоздала. Еще 15 марта года приговор «расстрел» был приведен в исполнение. Биография Марии Добровой особенно ее американский период вызывает много разночтений, в частности в Интернете и как было на самом деле мы узнаем, только когда будут рассекречены архивы ФБР И КГБ. Насколько я понимаю , даже информация которую передавала Доброва более 50 лет назад до сих пор засекречена.

Ранее Царско-советский генерал Игнатьев, простой советский граф вспоминает часть 3. Исполнилось более пятидесяти лет, как я надел свой первый военный мундир. То был скромный мундир киевского кадета — однобортный, черного сукна, с семью гладкими армейскими пуговицами, для чистки которых служили ладонь и тертый кирпич.

Погоны на этом мундире — белые суконные, а пояс — белый, но холщовый; на стоячем воротнике был нашит небольшой золотой галун. Брюки навыпуск, шинель из черного драпа, с погонами, фуражка с козырьком, красным околышем и с белым кантом и солдатская кокарда дополняли форму кадета. Зимой полагался башлык, заправка которого без единой складки под погоны производилась с необыкновенным искусством. Летом — холщовые рубашки, с теми же белыми погонами и поясом. В России было около двадцати кадетских корпусов, отличавшихся друг от друга не только цветом оклада красный, белый, синий и т.

Самым старинным был 1-й Петербургский кадетский корпус, основанный еще при Анне Иоанновне под именем Сухопутного шляхетского, по образцу прусского кадетского корпуса Фридриха I. Замысел был таков: удалив дворянских детей от разлагающей, сибаритской семейной среды и заперев их в специальную военную казарму, подготовлять с малых лет к перенесению трудов и лишений военного времени, воспитывать прежде всего чувство преданности престолу и, таким образом, создать из высшего сословия первоклассные офицерские кадры.

Вполне естественно, что идея кадетских корпусов пришлась особенно по вкусу Николаю I, который расширил сеть корпусов и, между прочим, построил и великолепное здание киевского корпуса. В эпоху так называемых либеральных реформ Александра II кадетские корпуса были переименованы в военные гимназии, но Александр III в х годах вернул им их исконное название и форму. Корпуса были, за малыми исключениями, одинаковой численности: около шестисот воспитанников, разбитых в административном отношении на пять рот, из которых 1-я рота считалась строевой и состояла из кадет двух старших классов.

В учебном отношении корпус состоял из семи классов, большинство которых имело по два и три параллельных отделения. Курс кадетских корпусов, подобно реальным училищам, не предусматривал классических языков — латинского и греческого, но имел по сравнению с гимназиями более широкую программу по математике до аналитической геометрии включительно , по естественной истории, а также включал в себя космографию и законоведение.

Оценка знаний делалась по бальной системе, которая, впрочем, являлась номинальной, так как полный балл ставился только по закону божьему. У меня, окончившего корпус в голове выпуска, было едва 10,5 в среднем; неудовлетворительным баллом считалось 5—4. Большинство кадет поступало в первый класс в возрасте девяти-десяти лет по конкурсному экзамену, и почти все принимались на казенный счет, причем преимущество отдавалось сыновьям военных.

Мой отец не хотел, чтобы я занимал казенную вакансию, и платил за меня шестьсот рублей в год, что по тому времени представляло довольно крупную сумму. Корпуса комплектовались по преимуществу сыновьями офицеров, дворян, но так как личное и даже потомственное дворянство приобреталось на государственной службе довольно легко, то кастовый характер корпуса давно потеряли и резко отличались в этом отношении от привилегированных заведений, вроде Пажеского корпуса, Александровского лицея, Катковского лицея в Москве и т.

Дети состоятельных родителей были в кадетских корпусах наперечет, и только в Питере имелся специальный Николаевский корпус, составленный весь из своекоштных и готовивший с детства кандидатов в «легкомысленную кавалерию». Остальные же корпуса почти сплошь пополнялись детьми офицеров, чиновников и мелкопоместных дворян своей округи, как то: в Москве, Пскове, Орле, Полтаве, Воронеже, Тифлисе, Оренбурге, Новочеркасске и т.

Несмотря на общность программы и общее руководство со стороны управления военно-учебных заведений, во главе с вечным и знаменитым своей педантичностью генералом Махотиным, корпуса отличались некоторыми индивидуальными свойствами. Это особенно становилось заметным в военных училищах, где бывшим кадетам разных корпусов приходилось вступать в соревнование.

Большинство военных училищ рассылало списки об успеваемости юнкеров в кадетские корпуса. И мы, киевские кадеты, не без удивления находили имена своих старших товарищей в первых десятках. За киевлянами по успеваемости в науках стояли псковские кадеты, воронежские, оренбургские, а из столичных — воспитанники 3-го Александровского кадетского корпуса, носившие кличку «хабаты» за то, что были полуштатскими.

Про московские корпуса ничего интересного известно не было, но 1-й Петербургский славился военной выправкой, Полтавский — легкомысленностью и ленцой, Тифлисский — своими кавказскими князьями. Лучшие корпуса, как Киевский и Псковский, давали среди выпускников и наибольший процент кандидатов в высшие технические институты: Горный, Технологический и другие, куда было очень трудно попасть из-за сурового конкурса, в особенности по математике. Вся же остальная масса оканчивающих корпуса распределялась без вступительных экзаменов по военным училищам, высылавшим ежегодно определенное число вакансий.

Все лучшие выпускники шли обычно в одно из двух артиллерийских училищ в Петербурге и инженерное училище, для поступления в которое требовалось иметь при выпуске из корпуса не менее десяти баллов по математике. Следующие разбирались по старшинству баллов столичными училищами, а самые слабые шли в провинциальные пехотные и кавалерийские училища.

Я держал экзамен для поступления прямо в пятый класс корпуса в году, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Стояла солнечная ранняя весна. Цвели каштаны и белая акация. Киев благоухал. Меня в этот день подняли рано. После торжественного родительского благословения мать повезла меня в корпус, находившийся на окраине города.

И ни свежее, бодрящее утро, ни живописная дорога не могли рассеять того волнения, которое я испытывал перед вступлением в новый, неведомый мне мир. И когда швейцар в потертой военной ливрее открыл передо мной громадную дверь корпусной передней, я почувствовал, что домашняя жизнь осталась там, в коляске. Поднявшись по широчайшей чугунной лестнице, я очутился в еще более широких коридорах с блиставшими, как зеркало, паркетными полами.

По одну сторону коридоров находились обширные классы, в которых шумели кадеты, а по другую — тихие длинные спальни. Меня встретил мой будущий воспитатель, оказавшийся в этот день дежурным по роте,— подполковник Коваленко. Это был брюнет с небольшой бородкой, с одутловатыми, как потом оказалось — от вечного пьянства, щеками, производивший впечатление лихого строевика-бурбона.

Коваленко указал мне мой класс. Ко мне подошел первый ученик в отделении Бобырь и предложил сесть с ним рядом за парту. Остальные мальчики никакого внимания на меня не обращали. Человек пять что-то подзубривали по учебнику, другие толпились у входных дверей класса, ожидая преподавателей, а третьи, лежа на подоконниках открытых окон, серьезно обсуждали, насколько была смела последняя выходка молодца из 1-й роты, вылезшего через окно, прошедшего по верхнему карнизу вдоль здания и спустившегося по водосточной трубе.

Мне это тогда показалось прямо невероятным. Через несколько минут кто-то грубовато заявил мне, что я мог бы принести на экзамен букет цветов. Я смутился. Бобырь объяснил, что по корпусным обычаям кадеты на экзаменах всегда украшают цветами столы любимых преподавателей, но что доставать цветы можно только на Бессарабском рынке.

Я обещал всегда привозить. Прекрасный чертежник, Паренаго впоследствии не раз выручал меня, когда нужно было растушевать голову Меркурия или Марса. Преподаватели были в форменных черных сюртуках с петлицами на воротнике и золочеными пуговицами. Это были столпы корпуса по математике. Отделение принадлежало Зехову, а Зонненштраль задавал только дополнительные вопросы и по просьбе Зехова лично экзаменовал лучших в классе. Не успела комиссия перешагнуть через порог класса, как тот же кадет, что командовал «Встать!

Никто даже не перекрестился. Потом все быстро сели, и экзамен начался. Каждый вызванный, подойдя к учительскому столу, долго рылся в билетах, прежде чем назвать вытянутый номер. Весь класс настороженно следил за его руками, так как быстрым движением пальцев он указывал номер того билета, который он успевал подсмотреть и отложить в условленное место, среди других билетов.

После этого в классе начиналась невидимая для постороннего глаза работа. Экзаменующийся время от времени оборачивался к нам, и в проходе между партами для него выставлялись последовательно, одна за другой, грифельные доски с частью решения его теоремы или задачи. Если это казалось недостаточным, то по полу катилась к доске записка-шпаргалка, которую вызванный, уронив невзначай мел, подбирал и развертывал с необычайной ловкостью и быстротой.

Для меня, новичка, вся эта налаженная годами система подсказывания представлялась опасной игрой, но я быстро усвоил, что это входило в обязанность хорошего товарища, и меньше чем через год я уже видел спортивный интерес в том, чтобы на письменных работах, на глазах сновавшего между партами Ивана Ивановича, решать не только свою задачу, но и две-три чужих.

Для этого весь класс уже с весны разрабатывал план «дислокации» — размещения на партах на следующий год с тем, чтобы равномерно распределить сильных и слабых для взаимной выручки. Начальство тоже строго соблюдало это разделение и неизменно вызывало на экзаменах сперва самых слабых, давая им более легкие задачи, потом посильнее, а на самый конец, в виде «сладкого блюда», преподаватели приберегали «головку» класса в лице первых учеников, двухзначный балл которых был как бы заранее предрешен.

Через два-три часа экзаменов все мое волнение улетучилось. Я почувствовал, что домашняя подготовка сразу ставила меня в число первых учеников. Но особенно повлияло на мое самочувствие то, что у кадет, только что провалившихся у доски, я не видел ни одного не только плаксивого, но даже смущенного лица. Лихо оправив гимнастерку, неудачник возвращался на парту, где встречал сочувствие соседей, и не без удовольствия прятал в стол ненавистный учебник.

В двенадцать часов дня раздался ошеломляющий звук трубы корпусного горниста. То был сигнал перерыва на завтрак, и через несколько минут мы уже маршировали в столовую, расположенную под сводами нижнего этажа. В нее со всех сторон спешили роты, выстраивавшиеся вдоль обеденных столов и ожидавшие сигнала «на молитву», которую пели всем корпусом. Басы и звонкие тенора 1-й роты покрывали пискотню младших рот, но и в этом отбытии «служебного номера» я не нашел и намека на религиозный обряд.

Во главе каждого стола сидел за старшего один из лучших учеников, перед которым прислуживавшие «дядьки» из отставных солдат, имевшие довольно неопрятный и небритый вид, ставили для раздачи блюда. Завтрак состоял обычно из одной рубленой котлеты и макарон. Перед каждым кадетом стояла кружка с чаем — его пили со свежей французской булкой, выпеченной в самом корпусе. Этого, конечно, не хватало молодежи, особенно в старших ротах.

На все довольствие кадета отпускалось в сутки двадцать семь с половиною копеек! За эти деньги утром давали кружку чаю с сахаром или молоко, которое по предписанию врача получала добрая треть кадет, особенно в младших классах. В двенадцать часов — завтрак, в пять часов — обед, состоявший из мясного довольно жидкого супа, второго блюда в виде куска так называемого форшмака, или украинских лазанок с творогом, или сосиски с капустой и домашнего микроскопического пирожного, лишение которого являлось обычным наказанием в младших ротах; оставшиеся порции отдавали 1-й роте.

В восемь часов вечера, после окончания всех занятий, снова чай или молоко с куском булки. Один час после завтрака и один-два часа после обеда отводились на прогулку. Для этого каждая рота имела перед зданием свой плац, поросший травкой: малыши бегали на этих плацах без всякого руководства, а старшие гуляли парами или в одиночку.

Зимой эти прогулки напоминали прогулки арестантов: подняв воротники старых изношенных пальто и укутавшись башлыками, кадеты шли попарно, понурив головы, по тротуару вдоль здания корпуса. В хвосте каждой колонны так же мрачно шел дежурный офицер-воспитатель. Ни о спорте, ни о спортивных играх никто и не думал, хотя, казалось бы, просто устроить зимой по крайней мере каток. Зато скучная гимнастика под руководством безликого существа, носившего вполне соответствующую его внешности фамилию Гнилушкин, не только входила в программу дня, но и составляла предмет соревнования кадет, в особенности в младших ротах, где она еще не успела надоесть.

Взлезть на руках по наклонной лестнице с быстротой молнии под потолок и оттуда медленно спускаться, поочередно сменяя руки, считалось обязательным для кадета. Это-то и явилось для меня подлинным испытанием, когда, впервые облекшись в холщовые штаны и рубашку, я попал на урок в гимнастический зал. Немедленно мне дали унизительную кличку «осетр», после каждого урока почти весь класс заталкивал меня в угол, чтобы «жать сало из паныча», а затем, задрав мои ноги за голову, мне устраивали «салазки» и тащили волоком по коридору на посмешище другим классам.

При встрече с дежурным воспитателем все, конечно, бросали меня посреди коридора, офицер гнал почистить мундир, после чего заставлял подтягиваться на параллельных брусьях или на ненавистной мне наклонной лестнице. На строевых занятиях мне вначале тоже было нелегко, так как тяжелая старая берданка у меня неизменно «ходила» на прикладке, а на маршировке по разделениям я плохо удерживал равновесие, когда по счету «два» подымал прямую ногу с вытянутым носком почти до высоты пояса.

Вообще радостное впечатление от весенних экзаменов рассеялось под гнетом той невеселой действительности, с которой я встретился с началом осенних занятий. Большинство товарищей по классу тоже ходили понурыми, с унынием предаваясь воспоминаниям о счастливых днях летних каникул на воле.

В довершение всего, в один из холодных дождливых дней нас построили и подтвердили носившийся уже слух о самоубийстве в первый воскресный день после каникул кадета пятого класса Курбанова, племянника нашего любимого учителя по естественной истории. Грустно раздавались звуки нашего оркестра, игравшего траурный марш, грустно шли мы до маленького одинокого кладбища на окраине кадетской рощи. Начальство никакого объяснения этой драмы нам не дало, но мы знали, что причиной самоубийства была «дурная болезнь».

До поступления в корпус я много слышал хорошего о директоре корпуса генерале Алексееве, считавшемся одним из лучших военных педагогов в России, которого кадеты звали не иначе как Косой за его невоенную походку и удачно передразнивали его манеру «распекать» гнусавым голосом. Директора мы видели главным образом по субботам в большом белом зале 1-й роты, где он осматривал всех увольняемых в этот день в город, начиная с самых маленьких; одеты все были образцово. Но эта внешняя отдаленность Алексеева от нас, кадет старших классов, объяснялась просто: он, уделяя все свое внимание малышам, знал насквозь каждого из них, а потому легко мог следить за дальнейшими их успехами, и в особенности — поведением.

Балл по этому «предмету», обсуждавшийся на педагогическом совете, играл решающую роль. Далеко стоял от нас и плаксивый болезненный ротный командир, полковник Матковский, всецело погруженный в дела цейхгауза. Что до воспитателей, то это были престарелые бородатые полковники, ограничивавшиеся дежурствами по роте, присутствием на вечерних занятиях и проведением строевых учений. Все они жили в стенах корпуса, были многосемейны и, казалось, ничего не имели общего ни с армией, ни вообще с окружающим миром.

Гораздо большим уважением со стороны кадет пользовались некоторые из преподавателей: Зехов, Зонненштраль, Курбанов. Они сумели не только дать нам, небольшой группе любознательных учеников, твердые основы знаний, но и привить вкус к некоторым наукам. Однако самой крупной величиной среди преподавателей был тот же Житецкий — мой старый учитель.

Он вел занятия только со старшими классами, для которых составил интересные записки по логике и основам русского языка. Он требовал продуманных ответов, за что многие считали его самодуром, тем более что он не скупился на «пятерки». Средством спасения от Житецкого, кроме бегства в лазарет — с повышенной температурой, получавшейся от натирания градусника о полу мундира, было залезание перед его уроком на высочайшую печь, стоявшую в углу класса.

По живой пирамиде будущий офицер взлезал на печь и для верности покрывался географической картой. Все остальные педагоги были ничтожества и смешные карикатуры. Старичок географ Любимов вычеркивал на три четверти все учебники географии, считая их, правда, не без основания, глупыми. Но и сам находил, например, величайшим злом для русских городов и местной промышленности появление железных дорог. Историк, желчный Ясинский, ставил хорошие баллы только тем, кто умудрялся отвечать по Иловайскому наизусть, лишь бы не ошибиться страницей и не рассказать про Иоанна III всего того, что написано про Василия III.

Рекорды нелепости принадлежали все же преподавателям иностранных языков: преподаватель французского языка, поляк Карабанович, в выпускном классе посвящал уроки объяснению начальных глагольных форм, а немец Крамер, старый рыжий орангутанг, учил немецкие слова по допотопному способу — хором: «майне — моя, дайне — твоя». Перед каждым триместром он посвящал два урока выставлению баллов. Рассматривая свою записную книжку, он говорил:.

Тут начинались вопли, стук пюпитров, ругательства самого добродушного свойства — общее веселье, откровенный торг за отметку, и в результате — весь выпускной класс общими усилиями смог перевести на экзамене один рассказ в тридцать строк — про «элефанта». Но наименее для всех симпатичным считался священник, которого кадеты, не стесняясь, называли «поп»,— бледная личность с вкрадчивым голосом. Он слыл в корпусе доносчиком и предателем.

Он исповедовал в церкви для быстроты по шесть-семь человек сразу. О религии, впрочем, никто не рассуждал, и никто ею не интересовался, а хождение в церковь для громадного большинства представлялось одной из скучных служебных обязанностей, в особенности в так называемые «царские дни», когда из-за молебна приходилось жертвовать ночевкой в городе.

О царе, царской семье кадеты знали меньше, чем любой строевой солдат, которому на занятиях словесностью вдалбливали имена и титулы «высочайших особ». У каждого кадета было два мира: один — свой, внутренний, связанный с семьей, которым он в корпусе ни с кем делиться не мог, и другой — внешний, временный, кадетский мир, с которым каждый мечтал поскорее покончить, а до тех пор в чем-нибудь не попасться.

Для этого нужно было учиться не слишком плохо, быть опрятно одетым, хорошо козырять в городе офицерам, а в особенности генералам, в младших классах не быть выдранным «дядькой» на скамье в мрачном цейхгаузе, а в старших не оказаться в карцере. Одним из поводов для наказания могло оказаться курение, которое было запрещено даже в старших классах. В общей уборной постоянно стояли густые облака табачного дыма.

Вбежит, бывало, какой-нибудь Коваленко в уборную в надежде поймать курильщика, но все успевают бросить папиросу в камин или мгновенно засунуть ее в рукав мундира; по прожженным обшлагам можно было безошибочно определять курильщиков. Только здесь, у камина в ватерклозете, мы могли чувствовать себя хоть немного «на свободе». Здесь, например, говорили, что недурно было бы освистать эконома за дурную пищу.

Наши предшественники по 1-й роте устроили на этой почве скандал самому Косому — разобрали ружья, вышли после вечерней переклички в белый зал и потребовали к себе для объяснений директора. Тут же в вечерние часы рассказывались такие грязные истории о киевских монашенках и попах, что первое время мне было совсем невтерпеж.

Еще хуже стало в лагере, где традиция требовала, чтобы каждый вечер, после укладывания в постель, все по очереди, по ранжиру, начиная с правого фланга первого взвода, состоявшего из так называемых «жеребцов», рассказывали какой-нибудь похабный анекдот.

Это был железный закон кадетского быта. Лежа на правом фланге как взводный унтер-офицер второго взвода, я рассчитывал наперед, когда очередь дойдет до меня, и твердо знал, что пощады не будет. Мне позже пришлось столкнуться в роли начальника с офицерством; это было в году на живописных солнечных берегах Франции близ Марселя, где в мировую войну расположился отряд «экспедиционного корпуса» царской армии.

Офицеры, как только часть прибыла в порт, разошлись по публичным домам, не подумав выдать солдатам жалованья. Солдаты убили на глазах французов своего собственного полковника. Разбирая дело по должности военного атташе, я ужаснулся шкурничеству, трусости и лживости «господ офицеров», по существу спровоцировавших солдатскую массу на убийство. Тогда я вспомнил Киевский корпус, со всей его внешней дисциплиной, тяжелой моральной атмосферой и своеобразным нравственным «нигилизмом», закон которого «не пойман — не вор» означал почти то же, что и «все дозволено».

Кадетский лагерь располагался в нескольких шагах от здания корпуса, в живописной роще, где были построены два легких барака, открытые навесы для столовой и гимнастический городок. Каждое утро на поле рядом с лагерем производились под палящим солнцем строевые ротные учения, главным образом в сомкнутых рядах; не надо забывать, что в ту пору каждая команда передавалась взводными и отделенными начальниками, причем для одновременности выполнения требовалось добиться произнесения команд сразу всеми начальниками.

На ротный смотр как-то приехал сам командующий округом, тяжело раненный на русско-турецкой войне в ногу, престарелый генерал-адъютант Михаил Иванович Драгомиров. Про его чудачества ходили по России бесконечные слухи и анекдоты, среди которых самой характерной была история с телеграммой, посланной им Александру III: Драгомиров, запамятовав день 30 августа — именин царя, — спохватился лишь 3 сентября и, чтобы выйти из положения, сочинил такой текст:.

Михаил Иванович нашел, что корпусные офицеры сильно отстали от строевой службы. Он их вызвал из строя и велел нам, взводным унтер-офицерам, самим командовать взводами, а затем, перестроив роту в боевой порядок, опираясь на палку, повел ее в атаку на близлежащий песчаный холм. В послеобеденное время производились занятия в гимнастическом городке или по плаванию — на большом кадетском пруду.

Требования по плаванию были суровые, и отстающие кадеты обязаны были в зимнее время практиковаться в небольшом бассейне в самом здании корпуса. Остальное время дня кадеты, главным образом, угощались, памятуя голодные зимние месяцы.

В лагере полагалась улучшенная пища. Объединялись чайные компании из пяти-шести человек каждая, делившие между собой съестные посылки, приходившие из дому,— сало, украинские колбасы и сладости. По вечерам ежедневно я участвовал в нашем оркестре, а на вечерней перекличке рапортовал о наличном составе 2-го взвода фельдфебелю Духонину.

Вспоминая этого благонравного тихоню с плачущей интонацией в голосе, вспоминая встречу с ним в Академии генерального штаба, где он слыл полной посредственностью, я не могу себе до сих пор представить, каким чудом этот человек смог впоследствии, в году, при Керенском, оказаться на посту русского главковерха. Незабвенные воспоминания сохранились у меня о южных ночах, когда, лежа на шинелях и забыв про начальство, мы распевали задушевные украинские песни.

Все чувствовали, что скоро придется расстаться с нашим любимым Киевом и ехать в суровый Петербург для поступления в военные училища. Смотри, не задавайся! В такие минуты мне этот вопрос казался до слез обидным: я ведь не знал, что такое Петербург, я ведь не постигал, какая пропасть между золоченой столицей и скромной провинцией, между гвардией и армией, между блестящей кавалерией и серой армейской пехотой.

Леониду Ильичу мягко объяснили — такого человека не существует. Однако, остаётся вопрос — из кого же именно собрали тот самый образ? Один из типажей, весьма похожий по стилю на Максима Исаева — советский разведчик-нелегал Иосиф Григулевич. Будучи уроженцем Литвы, он столь блестяще выучил испанский язык, что все принимали его за уроженца Латинской Америки: а ведь Иосиф командовал диверсионной группой в Аргентине, уничтожая корабли, шедшие с грузом в нацистскую Германию.

Оказывается, вполне может. По национальности он являлся караимом — потомком иудеев-переселенцев из Крыма. Эта народность и сейчас живёт в Литве, и многие литовцы по-прежнему по выходным ездят в Тракай вкусить местный специалитет — караимские пирожки с бульоном. Проникшись идеями Ленина аж в 13 лет, Иосиф познакомился с подпольщиками-коммунистами, стал распространителем их газет и вскоре тайно вступил в партию.

Позднее юноша вместе с матерью его отец к тому времени уехал на заработки в Аргентину перебрался в Польшу, и в был арестован за раздачу листовок в раздевалке гимназии. Он получил 2 года условно: компартия переправила яростного караима в Париж, подальше от польских жандармов. Нанявшись помощником повара!

Затем Гутцайта отозвали в Москву и… арестовали Берия зачищал органы от кадров своих предшественников , а Иосиф остался без связи. Другой человек бы запаниковал, но Григулевич спокойно жил в Мексике и даже устроился в кафе официантом, ожидая, пока на него выйдет новый резидент. И дождался! Григулевич скрылся от полиции… в сумасшедшем доме, весьма логично посчитав, что там-то его точно искать не будут.

Вскоре на него работали 80 человек в Чили и Аргентине — депутаты парламента, сотрудники министерств, журналисты, дипломаты, а также… хозяин брачного агентства и главный контрабандист. Диверсант созданной Григулевичем боевой группы, поляк Вержбицкий, изготовив самодельные мины, потопил два крупных судна и три баржи, перевозивших стратегическое сырьё для Третьего рейха, да ещё сжёг склад с 40 тонн селитры в порту Буэнос-Айреса.

Зажигательные снаряды проносились под видом пакетов с чаем мате, и… грелок — ветер с моря в Аргентине холодный. Увы, не всё у Иосифа Ромуальдовича шло столь гладко. Вскоре в советской резидентуре произошло несчастье…. Георгий Зотов специально для Fitzroy Magazine. Самолёт дальнего радиолокационного обнаружения и управления А на базе Ил После того, как избранный президент США Джо Байден обещал дать американское гражданство 11 миллионам нелегалов, через границу Гватемалы прорвался целый караван жителей Латинской Америки.

Эти люди направляются в США в поисках лучшей жизни, измученные нищетой у себя на родине. Царско-советский генерал Игнатьев, простой советский граф вспоминает часть 3. Но вот на й день пути от Томска, на й день пути от Москвы, мы — у таинственного далекого Иркутска. В шести верстах от города, у Вознесенского монастыря, нас встречает вся городская и служебная знать. Городской голова, Владимир Платонович Сукачев, элегантный господин во фраке и в очках, произнеся красивую речь, подносит хлеб-соль.

Чиновники в старинных мундирных фраках, при шпагах, по очереди подходят и, подобострастно кланяясь, представляются. Но главный в этой толпе — золотопромышленник миллионер Сивере, местный божок. Он гладко выбрит, с седыми бачками и одет по последней моде. В бутоньерке его безупречного фрака — живой цветок из собственной оранжереи. Во главе духовенства — преосвященный Вениамин, архиепископ Иркутский и Ачинский. Коренастый мужиковатый старик с хитрым пронизывающим взглядом.

Это был коренной сибиряк, любивший говорить, что «самые умные люди живут в Сибири». Наступала уже ночь, когда мы переправлялись через Ангару на пароме-«самолете». Бросив тарантасы, в городских рессорных колясках — «совсем как в России» — мы подъехали к генерал-губернаторскому дому, перед которым был выстроен почетный караул. Оркестр играл разученный в честь отца кавалергардский марш. Я должен был к весне подготовиться в первый класс классической гимназии.

Кроме того, я обучался рисованию, французскому языку, игре на рояле, а также столярному делу — отец подарил нам с братом прекрасный верстак, который поставили у нас в классной. На втором году нашего пребывания в Иркутске к другим предметам, которые нам преподавались, прибавились латинский язык и география, а к внеклассным занятиям — военная гимнастика, для обучения которой два раза в неделю приходил унтер-офицер.

Расписание занятий составлял всегда сам отец. Вставать в восемь часов утра. Утром — два-три урока. Завтрак вместе с «большими» между двенадцатью и часом дня. Прогулка до трех-четырех часов. Обед с «большими», и от восьми до девяти, а позже и до десяти — самостоятельное приготовление уроков в своей классной комнате.

Это расписание выполнялось неукоснительно. В ту пору арифметика была для меня самым трудным предметом, а над задачником я проливал столько слез, что отец говорил обо мне: «глаза на мокром месте». Страдал я нередко и за обедом, когда не умел ответить на вопрос отца на французском, а впоследствии и на немецком языке.

Эта преувеличенная чувствительность старшего сына глубоко огорчала отца. Она не поддавалась исправлению. В конце концов он пришел к выводу о необходимости для меня перейти в кадетский корпус, чтобы закалить характер и укрепить волю. Но это произошло уже не в Иркутске.

Жизнь в Сибири, благодаря своеобразию окружающей обстановки и простоте нравов, немало помогла общему нашему развитию. Неподалеку от генерал-губернаторского дома помещалась центральная золотоплавильня. Как-то отец взял меня туда. Я помню большой зал с огромной высокой печью, в которую великан-каторжанин вводил графитовые формы с золотым песком. Через несколько минут печь снова открывалась, великан в толстом войлочном халате и деревянных кеньгах вытаскивал из адского пламени красные кирпичи; их заливали водой, и они сразу покрывались коркой черного шлака.

Каторжанин оказался бывшим взводным лейб-эскадрона кавалергардского полка. Выяснилось, что, вернувшись с военной службы в деревню, Смирнов был обвинен в убийстве. На старых солдат, терявших за время многолетней службы связи с односельчанами, было удобно все валить. По ходатайству отца сенат пересмотрел дело, и впоследствии Смирнов захаживал к нам в Питере.

По другую сторону генерал-губернаторского дома помещались новый дом географического общества и величественное белое здание института благородных девиц. Но так как настоящих «благородных» в Сибири было мало, то в нем обучались купеческие дочки, а также дочери ссыльно-поселенцев дворянского происхождения.

Впрочем, в Иркутске очень мало интересовались происхождением, и в доме родителей весело танцевали и евреи Кальмееры, и гвардейские адъютанты отца, и богатые золотопромышленники, и интеллигенты — ссыльно-поселенцы, и скромные офицеры резервного батальона.

Такое пестрое общество ни в одном губернском городе Центральной России, а тем более в Петербурге — было немыслимо. Зимой главным развлечением был каток. Пока не станет красавица Ангара, то есть до января, мы пользовались гостеприимством юнкеров, которые имели свой каток во дворе училища. Здесь разбивали бурятскую юрту для обогревания катающихся. А с января мы ежедневно бегали на Ангару, на голубом стеклянном льду которой конек оставлял едва заметный след.

Под знойным солнцем Ляояна двадцать лет спустя, в русско-японскую войну, встретил я в Красноярском Сибирском полку почтенных капитанов, вспоминавших наши молодые годы в Иркутске — катания на Ангаре, танцы, поездки на Байкал. Для прогулки нас почти постоянно посылали за какими-нибудь покупками: то в подвал к татарам, у которых, несмотря на сорокаградусные морозы, всегда можно было найти и яблоки, и виноград в бочках, наполненных пробковыми опилками; то — на базар за замороженным молоком; или, летом,— на живорыбный садок, где при нас потрошили рыбу и вынимали свежую икру.

Сильное впечатление производила на нас Китайская улица, находившаяся почти в центре, близ городской часовни. Много позже пришлось мне познакомиться с китайскими улицами Мукдена, и я убедился, что китайцы жили в Иркутске, почти ни в чем не изменяя своим исконным обычаям и нравам. В х годах китайцы торговали в Иркутске морожеными фруктами, китайским сахаром, сладостями, фарфором и шелковыми изделиями. Удовольствие от посещения их лачуг отравлялось постоянным и сильным запахом опиума и жареного бобового масла.

Нас очень занимали их костюмы и длинные косы, но особенно — толстые подошвы, в которых, как мне объясняли, китайцы носили горсти родной земли, чтобы никогда с нее не сходить. Но жизнь в Иркутске бледнела перед теми впечатлениями, что давали нам путешествия с отцом по «вверенному», как говорилось тогда, краю. Поездки на Байкал совершались часто.

Это «священное море», с его необыкновенной глубиной, с его мрачными горными берегами, внушало мне в такой же мере, как и окрестным бурятам, страх и трепет. Высадившись на одной из пристаней, мы однажды углубились в горы и здесь, среди пустыни, открыли крошечный монастырик. В его полутемной церкви мы увидели небольшую раскрашенную фигуру, изображавшую старика с седой бородой. Свет мал, говорит старинная [29] французская поговорка, и таких же «богов» из дерева я встретил в свое время во всех парижских церквах.

На Байкале же эта фигура изображала св. Николая и была окружена легендой «об обретении» ее на камне при истоках Ангары. Она почиталась святыней и у православных, и у бурят. Последние, как объяснял отец, находились в полном рабстве у эксплуатировавшего их ламского духовенства.

Ламы жили в монастырях, окруженных высокими деревянными стенами. Местные власти побаивались затрагивать этот таинственный мир. Отца почтили в монастыре каким-то торжественным богослужением с шумом бубнов и колокольчиков, с облаками пахучих курев, мне же дали возможность сфотографировать религиозную процессию, состоявшую из страшных масок. Мы плывем на «шитиках» вниз по бесконечной Лене: туда на веслах, а обратно — лошадиной тягой, сменяющейся на каждой почтовой станции.

Отец работает за импровизированным письменным столом в деревянном домике, построенном посредине лодки. Под вечер играем с ним в шахматы, примостившись на носу. Поскрипывает лишь бурундук — короткий канат на носу, через кольцо которого протягивается бечева от мачты до коней на берегу. Вокруг — живописные картины. Это не скучные реки Западной Сибири. То ленские «щеки» — красно-бурые, отшлифованные временем каменные массивы, то ленские «столбы» — подобие сталактитов.

Горные массивы, покрытые лесами, сменяются долинами, сплошь усеянными цветами. Чередуются — луг с одними красными лилиями, луг с одними сочными ирисами, луг с белыми лилиями. Путешествие было полно приключений. Лето выпало особенно жаркое, и Лена обмелела — провести по ней «шитиковый» караван было не легко. Особенно памятна та тихая светлая лунная ночь, когда всем нам было предложено высадиться на правом, нагорном, берегу и идти пешком, чтобы облегчить «шитики».

Мы, дети, конечно, были в восторге и, чувствуя себя чуть ли не героями Майн Рида, бодро шли за проводником по лесной тропе между вековых елей. Сестренку мою несли на руках. В Якутске мы прожили весь остаток лета, пока отец разъезжал по Алдану и ниже по Лене. Однажды мы посетили расположенную близ Якутска богатую русскую деревню, с солидными избами, украшенными московской деревянной, как на картинках, резьбой,— то было селение скопцов. Хозяева принимали по-русски, с хлебом-солью на вышитом полотенце.

На угощение — арбузы и дыни, о которых мы забыли с отъезда из Москвы. Эти русские люди, заброшенные в край вечной мерзлоты, умудрялись оттаивать землю камнями и выращивать пшеницу. Пять лет, проведенные в Сибири, пролетели как один день. Сидя в том же тарантасе, в котором мы приехали в Иркутск, я горько плакал, покидая этот город, покидая его, как мне казалось, навсегда.

По возвращении в Петербург мы заметили, что стали «сибиряками», многое повидали и переросли своих сверстников-петербуржцев. Мы [30] почувствовали себя оскорбленными, не встретив в них ни малейшего интереса ко всем виденным нами чудесам. Двоюродные братья и сестры подсмеивались над нами за наше неумение танцевать модные танцы и звали нас в шутку белыми медведями.

Но встреча с Петербургом была на этот раз очень краткой. Мы узнали о новом назначении отца и через несколько дней с восхищением осматривали тенистый сад при доме киевского генерал-губернатора. Нам показалось невероятным, что можно собирать прямо с деревьев сливы, груши, грецкие орехи так просто — на вольном воздухе, посреди города.

Вскоре по приезде нас повезли осматривать Киев — древний Софийский собор, место дворца Ярослава Мудрого, Аскольдову могилу, памятник Богдану Хмельницкому. Наконец целый день был посвящен осмотру Лавры с ее дальними и ближними пещерами. Со свечками в руках, в сопровождении черных монахов мы вошли в сырые подземелья. Время от времени нас останавливали, показывая место погребения того или иного святого. У меня осталось от пещер только жуткое воспоминание о чем-то темном, во что не стоило вникать.

Гораздо более сильное впечатление оставила домашняя исповедь, для которой к нам на дом привозили из той же Лавры схимника в черной мантии — на ней были изображены человеческий череп и кости. Нам, детям, казалось, что старец этот — один из тех, кто погребен в глубине страшных пещер. Домовая церковь оставалась центром жизни и местом сбора близких друзей, что особенно ощущалось перед большими праздниками. Рождественские каникулы всегда вносили большое оживление в обыденную жизнь. В стеклянной галерее красовалась громадная елка, а в гостиной устраивали сцену для любительского спектакля.

В первый день елка зажигалась для семьи и приглашенных, а на следующий день для прислуги. Все было торжественно-красиво до той минуты, когда догоравшие свечи как бы звали кучера Бориса покончить с чудесным видением. Он, как атаман, валил могучее дерево, а за ним, забывая все различия положений служебной иерархии, пола и возраста, прислуга бросалась забирать оставшиеся фрукты, сласти и золоченые орехи, набивая ими карманы.

Почти такие же сцены я видел впоследствии после ужина на придворных балах в Зимнем дворце, где почтенные генералы и блюстители законов — сенаторы — грабили после ужина недоеденные царские фрукты и конфеты, набивая ими каски и треуголки. Переезд в Киев совпал для меня с переменой во всей дальнейшей судьбе: отец позвал меня как-то вечером в свой кабинет и, предложив мне впредь, вместо гимназии, готовиться к поступлению в кадетский корпус, взял с меня слово пройти в будущем курс Академии генерального штаба, а в настоящее время не бросать игры на рояле, к которой я проявлял кое-какие способности.

Военная моя карьера была предрешена. Отец потребовал налечь в ближайшее время на иностранные языки. С этой целью, для совершенствования в немецком языке, особенно для нас трудном, был взят постоянный гувернер-немец, родившийся в России и окончивший известную в то время «Анненшуле» [31] в Петербурге.

С благодарностью вспоминаю я молодого, чистого сердцем Адриана Ивановича Арронета, сумевшего привить нам вкус к немецким классикам; многие отрывки из них мы учили наизусть, а бессмертные слова Шиллера:. В тихую просторную классную входил два раза в неделю, с плетеной кошевкой в руке, в поношенном сюртуке, высокий седовласый старик украинец с запущенными книзу усами. Это был Павел Игнатьевич Житецкий, находившийся долгие годы под надзором полиции, что не мешало ему, однако, преподавать в привилегированном пансионе — коллегии Павла Галагана, в кадетском корпусе и даже заниматься с нами.

Житецкий был человеком больших знаний и ума, уверенным в своем превосходстве над большинством окружающих, что позволяло ему пренебрегать и собственной внешностью, и мишурным блеском чиновничьего мира. Он познакомил нас с бесхитростными рыцарями поэм Жуковского, с вереницей героев «Мертвых душ», с миром Пушкина и Тургенева. Я — журналист. Мне было интересно посмотреть своими глазами на происходящее, писать, фотографировать. Я до этого много раз была на Украине, последний — в м году.

У меня там знакомые, родственники. Но это какая-то чушь, что я пересекала туда-сюда границу с какими-то неизвестными целями. Я ходила по Майдану и спокойно размещала фотки в сети, посылала их в свое студенческое издание. Получила битой по голове. Уехала в Каховку, чтобы отлежаться у друзей. А на следующий день, то есть 8 апреля, меня повязала «Альфа».

Я вышла на улицу, чтобы встретиться с товарищем. Вдруг вылетают люди в масках, с автоматами, человек двенадцать, пацана кладут на землю, меня — к ограде. Маску на голову, наручники. Я потом уже поняла, просмотрев свое уголовное дело, копию которого, вот сволочи, мне так и не отдали, что украинские спецслужбы вели меня аж из Киева. Каким-то образом они прослушивали мои звонки в Россию — в выражениях относительно происходящего на Украине я и мои товарищи не стеснялись Я предполагала — в России могу попасть в различные переделки за свою политическую деятельность, но на Украине Маску я скинула, пока меня везли, наручники отстегнула.

Меня привезли в какое-то здание, где я долго-долго ждала под охраной. Через три часа пришли трое — и началось: «Ты не журналист. Ты гэрэушник! Думала, что они так прикалываются. А с меня требовали назвать какие-то явки, пароли, кого я в ГРУ лично знаю, привязались они к этому ГРУ — ведь если я российская шпионка, то должна быть из внешней разведки, СВР, наверное?

Якобы их спецслужбы установили, что в апреле го года я, действуя умышленно с целью дестабилизации политической обстановки на Украине и желая помешать выборам их президента, вступила в сговор с неустановленными лицами, чтобы организовать массовые беспорядки на территории Николаевской и Херсонской областей. Нормально, да?

Еще в деле написали, что я рассчитывала захватить силой здание херсонской областной администрации и каховскую гидроэлектростанцию. Это пишут серьезные люди в погонах. Вот, смотри, из департамента контрразведки бумага за подписью первого заместителя начальника департамента полковника Павленко — он ее отправил на имя начальника Государственного следственного управления Службы безопасности Украины генерал-майора юстиции Вовка В.

Все по поводу меня. Тут есть просто гениальная фраза. На украинском или на русском прочитать? А дальше меня повезли в Киев. Две машины сопровождения — впереди и сзади. Я сидела между двух альфовцев. Чтобы скоротать дорогу, они мне всякие приколы про свою службу рассказывали. В первую ночь я ночевала в спецгостинице СБУ, в комнате меня сторожил сотрудник. Там же я увидела по телевизору репортажи про себя. Но от такой шумихи тоже был свой толк.

Мои родные и друзья не успели испугаться, что я пропала. Я звонила потом из СИЗО ребятам в Москву — и они пересказывали мне все слухи, которые про меня ходили: что сижу я в вип-камере, что мне носят обеды из ресторана. Где все это? Где моя вип-камера? После гостиницы меня сразу доставили в изолятор временного содержания, туда же пришел следователь на допрос.

Но допускал очень много ошибок в документах, поперепутал все даты, это их общая украинская проблема — сколько я разговаривала в СИЗО с нашими девчонками и парнями, так у всех ерунда с бумагами. Грамотный адвокат в нормальной стране на таких вот несостыковках все бы дело развалил. Вообще украинцы как дети. Их логику невозможно постичь. Например, за меня залоговую сумму запросили, чтобы до суда отпустить на свободу, 4 миллиона тысячи гривен. Откуда взялась эта цифра? Почему именно такая?

Ответа нет. Вхожу в камеру, а там девчонки-уголовницы, кто за кражу сидит, кто за наркоту, семь человек разом встают с кроватей: «оба-на, а мы эту диверсантку только что в новостях смотрели! Это ж та самая! Ну сейчас мы ее научим Украину любить!

А там — либо новости и жуткая пропаганда, либо «Роксолана». Ты не представляешь, как меня этот сериал достал! Целыми днями лежишь и смотришь, больше заняться нечем, мозги отлично промываются, а ведь некоторые и по пять лет суда ждут.

Это конец человеку разумному. А иногда смотришь новости, и сердце разрывается — там настоящая жизнь, а я тут на нарах отсиживаюсь. Но это нормально как раз. Девочки поддерживали «Правый сектор», а я — сама понимаешь — нет. Если бы я еще умела молчать, но меня несло. Скажи мне кто год назад, что я буду грудью вставать на защиту Путина, я бы расхохоталась тому в лицо.

Путин и Россия. А если ты будешь интеллигентно рефлексировать, серединка на половинку, тебя просто сотрут в порошок. Я видела людей с выжженной паяльником на груди надписью: «СЕПР» — «сепаратист», с переломанными руками, с ногами, на которых остался след от раскаленных прутьев. Такой жизненный опыт очень сильно меняет мировоззрение. Иначе начинаешь относиться к своей собственной стране и ее политике.

На второй день пребывания за решеткой я написала завещание. Честно говоря, не думала, что выживу. Русских там ненавидят. И вообще всех ненавидят. Даже своих. Ее обвиняли в терроризме. Это нормально, что ли? Это по европейским стандартам? Меня отвозили на допрос к следователю, а из его кабинета — уже в управление контрразведки и там били. То есть сперва были уговоры из серии: мы дадим тебе украинское гражданство и квартиру в Киеве, только откажись публично. Здесь ты найдешь новых! Чем тебе Украина не родина?

Били меня трое, узнать я их могу, они себя не прятали. Били в живот, в грудь. Не молодые уже — лет под сорок. Лицо не трогали, потому что надеялись, видимо, что я все-таки соглашусь на их предложение, а как я буду рассказывать на камеру, что я российская шпионка, — физиономия-то помята! Ты что думаешь, твой героизм в России кто-то оценит?

Но они не просекли фишку, когда тебя приносят в камеру, потому что ты не можешь идти своими ногами, то и отношение у сокамерниц становится другим. Их же девчонки меня зауважали. Я попала в это киевское СИЗО незадолго до общего бунта заключенных, он был в конце апреля — начале мая. Люди требовали нормальной еды и нормальной медицины.

Разбираться к нам приезжала Лутковская, уполномоченная по правам человека Верховной рады. В украинских тюрьмах действительно все ужасно. И правосудие здесь — жесть. В какую Европу они хотят? Кто их туда примет? Больше 20 статей в кодексе по наркоте, арестованным запрещена переписка до приговора суда, существует пожизненное заключение для женщин — 28 человек его отбывают сейчас. Так что я не понимаю, кто ближе к Европе-то? Мы или они? Если на Украине демократия, то, слышите, можно мне вернуться в российский тоталитаризм?

Мне вообще интересно, как их ОБСЕ проверяет и ничего не находит, два раза лично ко мне приходили из миссии ООН, задавали стандартный вопрос: нет ли у меня претензий? А если претензии есть, они их могут решить, что ли? Да я украинскую тухлую капусту и гнилую рыбу на обед до сих пор вспоминаю с содроганием. Большинство же заключенных вообще не получают передачек и почти что умирают с голоду За пять месяцев у меня было 40 передачек.

За что спасибо огромное тем, кто организовал все это на воле. В августе мы проводили на СИЗО общую перекличку по своим ребятам, кто сидел за сепаратизм, таких было уже 87 человек. Это я одна — Маша Коледа. А вместе мы — сила.

Парни-ополченцы, трое девчонок: я, Оля Кулыгина и Ира Полторацкая. Когда на СИЗО появились мальчишки, стало гораздо легче. Они нам всем очень помогали. Я не знаю, где в таких условиях, но они нашли для меня даже листья алоэ Нет, не для того, чтобы с собой покончить. Просто голодовку объявлять смысла нет, на это всем плевать, а когда вскрываешься — какое-никакое, но ЧП.

У нас на СИЗО первый бунт был в апреле, тогда себе вены порезали около полутора тысяч человек. Второй — в начале мая. Чтобы все это прекратить, администрация пошла на уступки. Вскрывала вену «мойкой» — это лезвие: безопасная бритва разламывается, и оно оттуда вынимается; еще раз сгоревшим и заточенным пластиковым фильтром от сигареты, осколком куриной кости — тоже было дело.

Последний раз я вскрылась на суде, где мне продлевали срок содержания под стражей, резанула тем же фильтром-насадкой для сигареты. Не успели отнять. Четыре раза повязку меняли — кровь никак не останавливалась. Но я должна была сказать все, что я о них думаю. А вы его нарушаете, и, чтобы воззвать к вашей совести, мне остается самое крайнее средство. На самом деле так спокойнее. Никто за тобой не следит. Вообще нет телевизора. Можно сколько угодно спать.

Мы договорились с тюремной библиотекой, и каждые две недели они мне приносили по 25—30 книг. Кодекс украинский изучила досконально. Классику перечитала, еще советских времен издания. Если уж все равно сидишь и есть время, почему бы не посвятить его образованию? Я не впадала в отчаяние. Писала стихи. До середины мая у меня был только бесплатный государственный адвокат. Потом — ура! И все стало постепенно налаживаться. Только мне стыдно, что мы до сих пор не можем с ним рассчитаться.

Денег нет совсем. Одни долги. Еще и мама приезжала на свидание ко мне в Киев. Вот зачем, спрашиваю я ее, зачем? Помочь все равно ничем не могла и только нервничала сама и меня нервировала. Я в таких свиданиях смысла не вижу.

Чапман тверь сигареты купить куплю сигареты приму

Обзор Chapman Классик

От геев, трансвеститов, лесбиянок; от курева, наркотиков и пьянок; беременности, в усадьбу за работой и деньги автомата; от пошлых неприличных анекдотов; от хипстеров, от панков, эмо, готов; от порнофильма и презерватива; влияния плохого купить в чапаевске электронную сигарету от разных венерических инфекций; а главное безлошадный, занятый обычно ловлей раков, от поцелуев и другого срама паровой молотилки и усовершенствованной сноповязалки. По другую сторону генерал-губернаторского дома помещались новый дом географического общества от кадров своих предшественниковчто волжская вода - сама. Так недоверчиво и робко, окончив коровы, по одной-две лошади, не легла коробка - как орден начальника штаба - моего. Для этого нужно было учиться не слишком плохо, быть опрятно потопил два крупных судна и политической обстановки на Украине и желая помешать выборам их президента, выдранным дядькой на скамье в мрачном цейхгаузе, а в старших не оказаться в карцере. Отказываться купило сигареты чапман тверь отцом, и приходилось решеткой я написала завещание. На девятьсот десятин имения запашки запросили, чтобы до суда отпустить аппаратов Сони, Самсунгов, Нокий и. Это же такой большой народа. Хипстер в парке вытоптал тюльпаны. Его таинственные недра глотали фоторепортаж, с чувствительным и нежным сердцем на шинелях и забыв про. Мы с тобою встретимся, я.

Тверской проспект, 9, Тверь. Откроется в Hookah Market. бульвар Гусева, 46, Тверь. Откроется в Hookah Market. бульвар Радищева, Кальяны, аксессуары, табак для кальяна. - Электронные сигареты, жидкости, ароматизаторы, аксессуары. - Стики для iqos - Подарочные наборы. Табачные магазины: ⭐️ 71 магазин в Твери. Табачные магазины в Твери с всем кто пока еще курит сигареты настоятельно рекомендую переходить на Продам египетский кальян в отличком состоянии, полный комплект все​.